Тексты

Двое на телеге Cельские жители Стенька Разин Cлучай в ресторане Одни Верую!

Двое на телеге

Двое на телеге

(Музыка. Шум дождя. Дорога. Чавканье лошадиных копыт, скрип телеги.)

Автор. Дождь, дождь, дождь… Мелкий, назойливый, с легким шумом сеял день и ночь. Избы, дома, деревья – все намокло. Сквозь ровный шорох дождя слышится только, как всплескивает, журчит и булькает вода. Порой проглянет солнышко, осветит падающую сетку дождя и опять закутается в лохматые тучи.

(Шум дождя.)

Захарыч.  Погодка, черт тебя надавал…

Наташа. Что?

Захарыч. Добрый хозяин собаку из дома не выпустит…

Наташа (после паузы). А-а,.. Дедушка,..  а не болит ли у вас чего?

Захарыч.Не-е… ничего.

Захарыч (про себя). Как сорока влетела в избу с запиской этой: «Семен Захарович, отвези, пожалуйста, нашего фельдшера в Березовку. Это до крайности необходимо. А машина у нас на ремонте. Квасов». Ну, не хотелось ехать. Не будь этой записки от председателя и не будь, там, этого его «пожалуйста», ни за что не поехал бы в такую непогодь. (Вслух). Ххе-е… жизнь… Когда уж только смерть придет. Нно-о, журавь!

Наташа. А-а, дедушка,.. А много ли снега бывает тут зимой?

Захарыч. Но!

(Пауза. Шум дождя. Наташа тихо напевает.)

Захарыч. (про себя). Черти бы побрали нашего председателя! «Пожалуйста»! И - сороку эту! Ведь, приспичило же, именно сейчас ехать в Березовку. Сорока!

Наташа. Что?

Захарыч. Ну и погодушка, чтоб тебя черти… Но-о-о, уснула-а-а…

(Пауза. Едут. Шум дождя.)

Захарыч (вдруг, повеселев). Что, хирургия, небось замерзла?

Наташа.. Да, холодно.

Захарыч.  То-то. Сейчас бы чайку горячего, как думаешь?

Наташа. А что, скоро Березовка?

Захарыч. Скоро Медоухино. Но-о, ядрена Матрена! А ну, давай-ка, прямо по целине!  Н-но, дура окоянная! (Наташе). Во-он, видишь, избушка?

Наташа. Вижу.

Захарыч. А над избушкой-то - дымок!

Наташа. Как туман… растягивается по березняку. А в окошке – огонек светится… Все это очень похоже на сказку.

Захарыч. Тпр-ру!

Наташа. Ой! Ульи, - вон, между деревьев. Я догадалась, это - пасека.

Захарыч. Бежи отогревайся, хирургия.

(Наташа спрыгивает и приседает от боли в коленях).

Захарыч.Что? Отсидела?.. Пройдись маленько, они отойдут.

(Перемена. Избушка.)

Семен. Доброго здоровья, люди добрые.

Захарыч. Там добрые или нет – не знаю (пожимая руку), а вот промокли мы изрядно.

(Семен помогает Наташе раздеться и подбрасывает дров в камелек. Захарыч устраивается у камелька.)

Захарыч. Ну и благодать же у тебя, Семен. Прямо рай. И чего я пасечником не сделался – ума не приложу.

Семен. По какому же делу едете?

Захарыч.  А вон с доктором в Березовку едем. Ну, помочил он нас… Хоть выжимай, язви его совсем…

Семен. Доктор, значит, будете?

Наташа. Фельдшер.

Семен. А-а… Смотри-ка, молодая какая, а уже… Ну, согревайся, согревайся. А мы тем делом сообразим чего-нибудь.

Наташа. Дедушка, а вы весь год здесь живете?

Семен. Весь год, дочка.

Наташа.Не скучаете?

Семен. Хе!.. Какая нам теперь скука. Мы свое спели.

Захарыч. Ты тут, наверно, всю жизнь насквозь продумал, один-то? Тебе бы сейчас учителем работать.

(Семен достал из-под пола берестовый туесок с медовухой и налил всем по кружке. Захарыч даже слюну глотнул, однако кружку принял не торопясь, с достоинством. Девушка застыдилась, стала отказываться, но оба старика настойчиво уговаривали, разъясняя, что «с устатку и с холода это – первейшее дело». Она выпила полкружки.)

(Вскипел чайник. Сели пить чай с медом. Девушка раскраснелась, в голове у нее приятно зашумело, и на душе стало легко, как в праздник. Пасечник раза два покосился на улыбающуюся девушку и показал на нее глазами Захарычу.)

Хозяин. Тебя, дочка, как звать-то?

Наташа. Наташей.

Захарыч:

Захарыч (отечески похлопал Наташу по плечу). Ведь она, слушай, ни разу не пожаловалась даже, что холодно, мол, дедушка. От другой бы слез не обобрался.

Семен. А вон у ней, видишь, – комсомольский значок. Они молодцы!

Наташа. Вы вот, дедушка, ругались давеча, а ведь это я сама попросилась ехать в Березовку.

Захарыч. Да ну? И охота тебе?

Наташа (задорно). Нужно – значит, охота. Лекарство одно в нашей аптеке кончилось, а оно очень необходимо.

Захарыч. Хэх ты!.. ( крутнул головой). Только сегодня мы уж никуда не поедем.

( Наташа встала из-за стола и присела у печки. Шум дождя по стеклу. Захарыч и Семен тихо разговаривают на заднем плане. Музыка.)

Наташа (про себя). За окном - уже темно. Ветер горстями сыпет в стекло дождь. Так,тоскливо скрипит ставня. А в избушке - так тепло и уютно… Не задремала ли я, сидя в телеге, не снится ли мне все это?

А доктор наш, провожая, говорил: «Смотрите, Зиновьева… Погода-то больно того. Простудитесь еще. Может, нам кого-нибудь другого послать?» Представляю, как доктор, узнав, что я пережидала непогоду на пасеке, посмотрит на меня и подумает: «Я ведь и не ожидал от тебя ничего такого. Молоды вы и слабоваты. Это извинительно», – а вслух, наверное, скажет: «Ничего, ничего, Зиновьева»…  А, как, Семен-пасечник посмотрел на мой комсомольский значок…

(Наташа резко поднялась.)

Наташа. Дедушка, мы все-таки поедем сегодня. (идет одеваться.)

(Захарыч обернулся и вопросительно уставился на нее.)

Наташа (упрямо). В Березовку за лекарством поедем. Вы понимаете, товарищи, мы просто… мы не имеем права сидеть и ждать!.. Там больные люди. Им нужна помощь!..

( Старики изумленно смотрели на нее, а девушка, ничего не замечая, продолжала убеждать их. Пальцы ее рук сжались в тугие, острые кулачки. Она стояла перед ними маленькая, счастливая и с необыкновенной любовью и смущением призывала больших, взрослых людей понять.)

Наташа. Вы понимаете, товарищи, ведь.. поймите, что главное – это не жалеть себя!..

(Не находя слов, Наташа выбежала из избушки, прислонилась к косяку и заплакала.)

(Шум дождя.)

Семен (входит, вглядывается). Где ты, дочка?

Наташа. Здесь.

Семен. Ну-ка, пошли в избу (взял ее за руку и повел за собой).

(В избушке Захарыч ищет чего-то.)

Зазарыч. Эка ты! Шапку куда-то забросил, язви ее…

А пасечник, , тоже несколько смущенный, говорил:

Семен (подкладывая в печку дров, смущенно). На нас не надо обижаться, дочка. Нам лучше разъяснить лишний раз… А это ты хорошо делаешь, что о людях заботишься так. Молодец.

(Наконец Захарыч нашел шапку. На Наташу вместо пальто надели большой полушубок и брезентовый плащ. Она стояла посреди избы неуклюжая и смешная, поглядывая из-под башлыка мокрыми веселыми глазами и шмыгая носом. А вокруг нее хлопотали виноватые старики, соображая, что бы еще надеть на нее…)

(Перемена. Дорога. Едут. Шум дождя.)

Автор. По-прежнему ровно шумит дождь.  Мелкий, назойливый…  Дождь, дождь, дождь… все намокло. Сквозь ровный шорох дождя слышится только, как обочь дороги, в канавках, тихонько булькает и хлюпает.

(Музыка.)

Cельские жители

Сельские жители

Музыка.

Голос. А что, мама? Тряхни стариной – приезжай. Москву поглядишь и вообще. Денег на дорогу вышлю. Только добирайся лучше самолетом – это дешевле станет. И пошли сразу телеграмму, чтобы я знал, когда встречать. Главное, не трусь.

Постепенно набирается свет. Бабка Маланья стоит посреди горницы. В руках у нее письмо.

Вбегает Шурка (из школы – с портфелем).

МАЛАНЬЯ.  Зовет Павел-то к себе… 

Шурка пожал плечами, бросил портфель на стол, пошел в кухню.

МАЛАНЬЯ (вслед).  У тебя когда каникулы-то? 

ШУРКА (возвращается из кухни, жует кусок хлеба (яблоко?) Какие? Зимние?

МАЛАНЬЯ.  Какие же еще, летние, что ль?

ШУРКА.  С первого января. А что?

(Бабка МАЛАНЬЯ задумалась).

ШУРКА. А что? 

МАЛАНЬЯ.  Ничего. (Ткнула пальце в сторону портфеля) Учи знай. 

(ШУРКА усаживается за стол, достает из портфеля тетрадку. МАЛАНЬЯ  одевается, с письмом в руке выходит из дому. ШУРКА следит за ней украдкой).

СОСЕДКА (входит с сумкой). Здорово Маланья! Письмо што ли? От Павла?

МАЛАНЬЯ.  Зовет Павел-то в Москву погостить. Прямо не знаю, что делать. Прямо ума не приложу. «Приезжай, – говорит, – мама, шибко я по тебе соскучился».

СОСЕДКА. А, можно бы и поехать.

МАЛАНЬЯ.  Оно, знамо дело, можно бы. Внучат ни разу не видела еще, только по карточке. Да шибко уж страшно…

2-я СОСЕДКА (подходит). Здоровы будьте соседки. О чем судачите?

МАЛАНЬЯ. Зовет Павел-то к себе, в Москву. Прямо не знаю, что делать… Самолет, ведь. Ни разу не летала… Шибко, уж, страшно…

(Входят еще две бабы, потом еще одна подошла, потом еще… Скоро вокруг бабки Маланьи собралось изрядно народа. Разговаривая, уходят).

(ШУРКА достает из портфеля бумажный самолетик, мечтательно смотрит в даль («В Москву!») и хочет запустить самолетик, но тут  возвращается МАЛАНЬЯ . ШУРКА быстро усаживается за стол, хватает карандаш).

МАЛАНЬЯ. Шурка! Пиши, вобчем! Телеграмму в Москву.

(ШУРКА расправляет «самолетик», готов записывать).

МАЛАНЬЯ.  Дорогой сынок Паша, если уж ты хочешь, чтобы я приехала, то я, конечно, могу, хотя мне на старости лет…

ШУРКА (кладет карандаш). Привет! Кто же так телеграммы пишет?

МАЛАНЬЯ.  А как надо, по-твоему?

ШУРКА.  Приедем. Точка. Или так: приедем после Нового года. Точка. Подпись: мама. Все.

МАЛАНЬЯ (обиделась).  В шестой (?)  класс ходишь, Шурка, а понятия никакого. Надо же умнеть помаленьку!

ШУРКА. Пожалуйста. (берет карандаш. С обидой) Мы так, знаешь, на сколько напишем? Рублей на двадцать по старым деньгам.

МАЛАНЬЯ (подумала).  Ну, пиши так: сынок, я тут посоветовалась кое с кем…

ШУРКА (опять положил карандаш на стол).  Я не могу так. Кому это интересно, что ты тут посоветовалась кое с кем? Нас на почте на смех поднимут.

МАЛАНЬЯ.  Пиши, как тебе говорят!  Что я, для сына двадцать рублей пожалею?

(ШУРКА  вздохнул, взял карандаш, склонился к бумаге).

МАЛАНЬЯ.  Дорогой сынок Паша, поговорила я тут с соседями – все советуют ехать. Конечно, мне на старости лет боязно маленько…

ШУРКА. На почте все равно переделают.

МАЛАНЬЯ.  Пусть только попробуют!

ШУРКА.  Ты и знать не будешь.

МАЛАНЬЯ.  Пиши дальше: мне, конечно, боязно маленько, но уж… ладно. Приедем после Нового года. Точка. С Шуркой. Он уж теперь большой стал. Ничего, послушный парень…  Мне с ним не так боязно будет. Пока до свиданья, сынок. Я сама об вас шибко…

ШУРКА (пишет). Жутко

МАЛАНЬЯ (не расслышала). Чего?

ШУРКА. Написал.

МАЛАНЬЯ(продолжает) … шибко соскучилась. Ребятишек твоих хоть посмотрю. Точка. Мама.

ШУРКА.  Посчитаем (тычет карандашом в слова и считает шепотом).  Раз, два, три, четыре…  Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят! Так? Множим шестьдесят на тридцать – одна тыща восемьсот? Так? Делим на сто – имеем восемнадцать… (Торжественно) На двадцать с чем-то рублей! 

(МАЛАНЬЯ  забрала телеграмму и спрятала в карман).

МАЛАНЬЯ.  Сама на почту пойду. Ты тут насчитаешь, грамотей.

ШУРКА.  Пожалуйста. То же самое будет. Может, на копейки какие-нибудь ошибся.

Музыка. Короткое затемнение.

Набирается свет. ЕГОР сидит за столом, приглаживает волосы. Рядом сидит ШУРКА с тетрадкой и карандашом. МАЛАНЬЯ громыхает чем-то за кулисами – в кухне.

 

ЕГОР (кричит МАЛАНЬЕ).  Значит, лететь хотите?

(МАЛАНЬЯ входит с медовухой (четверть) и стаканом).

– Лететь, Егор. Расскажи все по порядку – как и что.

ЕГОР.  Так чего… (увидел бутыль) Так чего тут рассказывать-то? (МАЛАНЬЯ ставит стакан перед ним, наливает пиво.)  Доедете до города, там сядете на Бийск – Томск, доедете на нем до Новосибирска, а там спросите, где городская воздушная касса. А можно сразу до аэропорта ехать…

МАЛАНЬЯ.  Ты погоди! Заладил: можно, можно. Ты говори как надо, а не как можно. Да помедленней. А то свалил все в кучу. 

ЕГОР (потрогал стакан пальцами, погладил). Ну, доедете, значит, до Новосибирска и сразу спрашивайте, как добраться до аэропорта. Запоминай, Шурка.

МАЛАНЬЯ.  Записывай, Шурка.

(ШУРКА записывает.)

ЕГОР.  Доедете до Толмачева, там опять спросите, где продают билеты до Москвы. Возьмете билеты, сядете на «Ту-104» и через пять часов в Москве будете, в столице нашей Родины. (Берет стакан.) В Свердловске, правда, сделаете посадку…

МАЛАНЬЯ.  Зачем?

ЕГОР (поднял стакан к губам). Надо. Там нас не спрашивают. Сажают, и все.  Ну?.. За легкую дорогу!

МАЛАНЬЯ.  Держи. (ЕГОР пьет.) Нам в Свердловске-то надо самим попроситься, чтоб посадили, или там всех сажают?

ЕГОР (смачно крякнул, разгладил усы). Всех. Хорошее у тебя пиво, Маланья Васильевна. Как ты его делаешь? Научила бы мою бабу…

(Бабка налила ему еще один стакан).

МАЛАНЬЯ (наливая).  Когда скупиться перестанете, тогда и пиво хорошее будет.

ЕГОР. Как это?

МАЛАНЬЯ Сахару побольше кладите. А то ведь вы все подешевле да посердитей стараетесь. Сахару больше кладите в хмелину-то, вот и будет пиво. А на табаке его настаивать – это стыдоба.

ЕГОР (задумчиво). Да. ( Поднял стакан, поглядел на бабку, на Шурку, выпил.)  Да-а… Так-то оно так, конечно. Но в Новосибирске когда будете, смотрите не оплошайте.

МАЛАНЬЯ.  А что?

ЕГОР.  Да так… Все может быть. (Егор достал кисет, закручивает самокрутку.)  Главное, конечно, когда приедете в Толмачево, не спутайте кассы. А то во Владивосток тоже можно улететь.

(МАЛАНЬЯ наливает ему третий стакан. ЕГОР перестал закручивать папироску, внимательно следит за ней.)

ЕГОР.  Бывает так, что подходит человек к восточной кассе и говорит: «Мне билет». А куда билет – это он не спросит. Ну и летит человек совсем в другую сторону. Так что смотрите.

(ЕГОР отложил папироску, взял стакан, держит «на-изготовку»). 

ЕГОР. На самолете лететь – это надо нервы да нервы! Вот он поднимается – тебе сразу конфетку дают… (Пьет).

МАЛАНЬЯ.  Конфетку?

 ЕГОР (смачно крякнул, разгладил усы).  А как же. Мол, забудься, не обращай внимания… А на самом деле это самый опасный момент. Или тебе, допустим, говорят: «Привяжись ремнями». – «Зачем?» – «Так положено». Хэх… положено. Скажи прямо: можем навернуться, и все. А то – «положено».

МАЛАНЬЯ.  Господи, господи! (Смотрит на ШУРКУ).  Так зачем же и лететь-то на нем, если так…

ЕГОР.  Ну, волков бояться – в лес не ходить. (Берет опять самокрутку, вертит в руках, поглядывает на бутыль и на МАЛАНЬЮ).  Вообще реактивные, они, конечно, надежнее. Пропеллерный, тот может в любой момент сломаться – и пожалуйста… Потом, горят они часто, эти моторы. (ШУРКА кладет карандаш, замер – слушает).  Я один раз летел из Владивостока… (Указывает рукой на четверть. Бабка не пошевелилась.)  Летим, значит, я смотрю в окно: горит…

МАЛАНЬЯ.  Свят, свят! 

ЕГОР (С цыгаркой во рту, хлопает по карманам – ищет спички).  Да. Ну я, конечно, закричал. Прибежал летчик… Ну, в общем, ничего – отматерил меня. Чего ты, говорит, панику поднимаешь? Там горит, а ты не волнуйся, сиди… Такие порядки в этой авиации.

ШУРКА (пытается встрять). Я…

ЕГОР (к ШУРКЕ). Я одного не понимаю,  почему пассажирам парашютов не дают?

(Шурка пожал плечами. Егор положил папиросу, привстал, налил сам из четверти).

ЕГОР. Ну и пиво у тебя, Маланья!

МАЛАНЬЯ.  Ты шибко-то не налегай – захмелеешь.

ЕГОР.  Пиво просто…  (поднес стакан ко рту.)  Но реактивные, те тоже опасные. Тот, если что сломалось, топором летит вниз. Тут уж сразу… И костей потом не соберут. Триста грамм от человека остается. Вместе с одеждой. (Выпивает. МАЛАНЬЯ берет четверть, уносит в кухню).

ЕГОР (вслед). А вообще-то не бойтесь! Садитесь только подальше от кабины – в хвост – и летите. Ну, пойду… (Он грузно прошел к двери, надел полушубок, шапку. Покачивается). Поклон Павлу Сергеевичу передавайте. Ну, пиво у тебя, Маланья! Просто…

МАЛАНЬЯ (возвращается из кухни).  Слабый ты какой-то стал, Егор.

ЕГОР.  Устал, поэтому. Говорил нашим деятелям: давайте вывезем летом сено – нет! А сейчас, после этого бурана, дороги все позанесло.(Спускается по ступенькам) Весь день сегодня пластались, насилу к ближним стогам пробились. Да еще пиво у тебя такое… (Егор покачал головой, засмеялся. Идет по двору.) Ну, пошел. Ничего, не робейте – летите. Садитесь только подальше от кабины. До свиданья.

ШУРКА. До свиданья.

ЕГОР(за кулисами). Раскинулось море широко… (замолчал).

МАЛАНЬЯ (глядит ему вслед).  Страшно, Шурка.

ШУРКА.  Летают же люди…

МАЛАНЬЯ.  Поедем лучше на поезде?

ШУРКА (вскакивает из-за стола).  На поезде – это как раз все мои каникулы на дорогу уйдут.

МАЛАНЬЯ.  Господи, господи! (Присаживается за стол.) Давай писать Павлу. А телеграмму анулироваем.

ШУРКА (садится за стол). Значит, не полетим?

МАЛАНЬЯ.  Куда же лететь – страсть такая, батюшки мои! Соберут потом триста грамм…

(Шурка задумался).

МАЛАНЬЯ.  Пиши: дорогой сынок Паша, посоветовалась я тут со знающими людями…

(Шурка склонился к бумаге).

МАЛАНЬЯ.  Порассказали они нам, как летают на этих самолетах… А мы с Шуркой решили так: поедем уж летом на поезде. Оно, знамо, можно бы и теперь, но у Шурки шибко короткие каникулы получаются… Поближе туда к осени поедем. Там и грибки пойдут, солонинки какой-нибудь можно успеть приготовить, варенья сварить облепишного. В Москве-то ведь все с купли. Да и не сделают они так, как я по-домашнему сделаю. Вот так, сынок. Поклон жене своей и ребятишкам от меня и от Шурки. Все пока.

(Музыка постепенно заглушает ее слова. Свет гаснет. Слышется голос ШУРКИ.)

ГОЛОС ШУРКИ. А теперь, дядя Паша, это я пишу от себя. Бабоньку напугал дядя Егор Лизунов, завхоз наш, если вы помните. Он, например, привел такой факт: он выглянул в окно и видит, что мотор горит. Если бы это было так, то летчик стал бы сшибать пламя скоростью, как это обычно делается. Я предполагаю, что он увидел пламя из выхлопной трубы и поднял панику. Вы, пожалуйста, напишите бабоньке, что это не страшно, но про меня – что это я вам написал – не пишите. А то и летом она тоже не поедет. Тут огород пойдет, свиннота разная, куры, гуси – она сроду от них не уедет. Мы же все-таки сельские жители еще. А мне ужасно охота Москву поглядеть. Мы ее проходим в школе по географии и по истории, но это, сами понимаете, не то. А еще дядя Егор сказал, например, что пассажирам не даются парашюты. Это уже шантаж. Но бабонька верит. Пожалуйста, дядя Паша, пристыдите ее. Она же вас ужасно любит. Так вот вы ей и скажите: как же это так, мама, сын у вас сам летчик, Герой Советского Союза, много раз награжденный, а вы боитесь летать на каком-то несчастном гражданском самолете! В то время, когда мы уже преодолели звуковой барьер. Напишите так, она вмиг полетит. Она же очень гордится вами. Конечно – заслуженно. Я лично тоже горжусь. Но мне ужасно охота глянуть на Москву. Ну, пока до свиданья. С приветом – Александр.

(Затемнение. Набирается свет. Ночь. МАЛАНЬЯ и ШУРКА лежат в кроватях.)

МАЛАНЬЯ.  Шурк! 

ШУРКА.  А?

МАЛАНЬЯ.  Павла-то, наверно, в Кремль пускают?

ШУРКА.  Наверно. А что?

МАЛАНЬЯ.  Побывать бы хоть разок там… посмотреть.

ШУРКА.  Туда сейчас всех пускают.

МАЛАНЬЯ.  Так и пустили всех…

ШУРКА.  Нам Николай Васильевич рассказывал.

(Пауза).

ШУРКА.  Но ты тоже, бабонька: где там смелая, а тут испугалась чего-то.  Чего ты испугалась-то?

МАЛАНЬЯ.  Спи знай.  Храбрец. Сам первый в штаны наложишь.

ШУРКА.  Спорим, что не испугаюсь?

МАЛАНЬЯ.  Спи знай. А то завтра в школу опять не добудишься.  Не тоскуй, Шурка. Летом поедем.

(Пауза).

ШУРКА. А я и не тоскую. Но ты все-таки помаленьку собирайся: возьмешь да надумаешь лететь.

Музыка. Затемнение.

 

Стенька Разин

Стенька Разин

Автор. Его звали – Васёка. Он был очень странный парень – Васёка. Кем он только не работал после армии! Пастухом, плотником, прицепщиком, кочегаром на кирпичном заводе. Одно время сопровождал туристов по окрестным горам. Нигде не нравилось. Поработав месяц-другой на новом месте, Васёка приходил в контору и брал расчет.

 

(Свет. Васёка стоит перед конторщицей. По периметру сцены стоят соседи и Мать. Наблюдают.)

 

Конторщица (отсчитывает деньги). Непонятный ты все-таки человек, Васёка. Почему ты так живешь?

Васёка(глядя куда-то выше конторщицы). Потому что я талантливый.

 

(Соседи перглядываются, пряча улыбки. Васёка поворачивается к ним, засовывая деньги в карман)

 

Мать. Опять?

Васёка. Что «опять»?

Мать. Уволился?

Васёка. Так точно! (Козыряет по-военному. Поворачивается к соседям). Еще вопросы будут?

1-я соседка. Куклы пошел делать? Хэх…

Васёка. Все.

 

(Соседи расходятся, покачивая головами).

 

Мать. Господи!.. Ну что мне с тобой делать, верста коломенская? Журавь ты такой! А?

(Васёка пожимает плечами).

 

Мать. Поедешь на бухгалтера учиться?

Васёка. Можно.

Мать. Только… это очень серьезно!

Васёка. К чему эти возгласы?

 

(Музыка. Быстро входят соседи с табуретками/стульями в руках. Садятся спиной к зрителю.Васёка – поворачивается к зрителю с бумагами в руках).

 

Васёка (бормочет). Дебет… Кредит… Приход… Расход… Заход… Обход… – И деньги! деньги! деньги!..

 

(Васёка вскакивает и швыряет бумаги в воздух).

 

Васёка. Сме-хо-та!

2-я соседка. Он решительно ничего не понял в блестящей науке хозяйственного учета.

 

Мать. Пойдешь, вон, в кузнецу работать?

Кузнец. Молотобойцем.

 

(Соседи уносят табуретки/стулья и сооружают кузницу. Васёка стучит молотком по наковальне – раз. Другой. Кладет молот.)

 

Васёка. Все!

Кузнец. Что?

Васёка. Пошел.

Кузнец. Почему?

Васёка. Души нету в работе.

 

(Соседи, махнув рукой, расходятся).

 

Кузнец. Трепло. Выйди отсюда.

Васёка. Почему ты сразу переходишь на личности?

Кузнец. Балаболка, если не трепло. Что ты понимаешь в железе? «Души нету»… Даже злость берет.

Васёка. А что тут понимать-то? Этих подков я тебе без всякого понимания накую сколько хочешь.

Кузнец. Может, попробуешь?

 

(Васёка накалил кусок железа, довольно ловко выковал подкову, остудил в воде и подал старику.)

 

Васёка. Прошу.

 

(Кузнец легко, как свинцовую, смял ее в руках и выбросил из кузницы.)

Кузнец. Иди корову подкуй такой подковой.

 

(Васёка взял подкову, сделанную стариком, попробовал тоже погнуть ее – не тут-то было.)

 

Кузнец. Что?

Васёка Ничего.

Кузнец. Ты, Васёка, парень – ничего, но болтун. Чего ты, например, всем говоришь, что ты талантливый?

Васёка. Это верно: я очень талантливый.

Кузнец. А где твоя работа сделанная?

Васёка. Я ее никому, конечно, не показываю.

Кузнец. Почему?

Васёка. Они не понимают. Один Захарыч понимает.

Кузнец. Принеси мне. Я гляну.

 

(Васёка принес какую-то штукенцию с кулак величиной, завернутую в тряпку.)

 

Васёка. Вот.

 

(Кузнец развернул тряпку… и положил на огромную ладонь человечка, вырезанного из дерева. Человечек сидел на бревне, опершись руками на колени. Голову опустил на руки; лица не видно. На спине человечка, под ситцевой рубахой – синей, с белыми горошинами – торчат острые лопатки. Худой, руки черные, волосы лохматые, с подпалинами. Рубаха тоже прожжена в нескольких местах. Шея тонкая и жилистая. Кузнец долго разглядывал его.)

 

Кузнец. Смолокур.

Васёка. Ага.

Кузнец. Таких нету теперь.

Васёка. Я знаю.

Кузнец. А я помню таких. Это что он?.. Думает, что ли?

Васёка. Песню поет.

Кузнец. Помню таких… А ты-то откуда их знаешь?

Васёка. Рассказывали.

Кузнец (вернул Васёке смолокура). Похожий.

Васёка. Это что! (заворачивая смолокура в тряпку.) У меня разве такие есть!

Кузнец. Все смолокуры?

Васёка. Почему?.. Есть солдат, артистка одна есть, тройка… еще солдат, раненый. А сейчас я Стеньку Разина вырезаю.

Кузнец. А у кого ты учился?

Васёка А сам… ни у кого.

Кузнец. А откуда ты про людей знаешь? Про артистку, например…

Васёка Я все про людей знаю. Они все ужасно простые.

Кузнец (смеется). Вон как!

Васёка. Скоро Стеньку сделаю… поглядишь.

Кузнец. Смеются над тобой люди.

Васёка. Это ничего. На самом деле они меня любят. И я их тоже люблю.

Кузнец (смеется). Ну и дурень ты, Васёка! Сам про себя говорит, что его любят! Кто же так делает?

Васёка. А что?

Кузнец. Совестно небось так говорить.

Васёка. Почему совестно? Я же их тоже люблю. Я даже их больше люблю.

Кузнец (показывает на «смолокура»). А какую он песню поет? – Смолокур-то?

Васёка. Про Ермака Тимофеевича.

Кузнец. А артистку ты где видел?

Васёка. В кинофильме. Я женщин люблю. Красивых, конечно.

Кузнец. А они тебя?

Васёка (смущенно). Тут я затрудняюсь тебе сказать.

Кузнец. Хэ!.. Чудной ты парень, Васёка! Но разговаривать с тобой интересно. Ты скажи мне: какая тебе польза, что ты смолокура этого вырезал? Это ж все-таки кукла.(Васёка ничего не сказал на это.)

 

(Входят соседи.)

 

Кузнец. Не можешь ответить?

Васёка. Не хочу. Я нервничаю, когда так говорят.

 

(Музыка. Васёка марширует и припевает).

 

Васёка. Пусть говорят, что я ведра починяю,

Эх, пусть говорят, что я дорого беру!

Две копейки – донышко,

Три копейки – бок…

(Соседи, махнув руками на него, расходятся)

Васёка (всем вслед). Вот, Стеньку Разина сделаю… поглядите!

 

(Соседи расходятся. Остаются Мать и Захарыч в лучах света. Музыка. Васёка садится работать.)

 

Захарыч. …Мужик он был крепкий, широкий в плечах, легкий на ногу… чуточку рябоватый. Одевался так же, как все казаки. Не любил он, знаешь, разную там парчу… и прочее. Это ж был человек! Как развернется, как глянет исподлобья – травы никли. А справедливый был!.. Раз попали они так, что жрать в войске нечего. Варили конину. Ну и конины не всем хватало. И увидел Стенька: один казак совсем уж отощал, сидит у костра, бедный, голову свесил: дошел окончательно. Стенька толкнул его – подает свой кусок мяса. «На, – говорит, – ешь». Тот видит, что атаман сам почернел от голода. «Ешь сам, батька. Тебе нужнее». – «Бери!» – «Нет». Тогда Стенька как выхватил саблю – она аж свистнула в воздухе: «В три господа душу мать!.. Я кому сказал: бери!» Казак съел мясо. А?.. Милый ты, милый человек… душа у тебя была.

Васёка (тихо, как бы про-себя).. А княжну-то он как! В Волгу взял и кинул…

Захарыч. Княжну!.. Да он этих бояр толстопузых вот так покидывал! Он их как хотел делал! Понял? Сарынь на кичку! И все.

Васёка (тихо). Сарынь на кичку… (Ходит в отчаянье)

Васёка. Не делается!

 

(Свет меняется. Захарыч проходит в горницу к матери).

Захарыч. Василий Егорыч дома? (Мать кивает).

Васёка (кричит). Иди, Захарыч! (накрывает тряпкою свою работу).

 

(Мать машет рукой Захарычу и уходит. Захарыч входит.)

 

Захарыч. Здоровеньки булы! 

Васёка. Здорово, Захарыч.

Захарыч (показывает). Не кончил еще?

Васёка. Нет. Скоро уж.

Кузнец. Показать можешь?

Васёка. Нет.

Захарыч. Нет? Правильно. Ты, Василий… ты – мастер. Большой мастер. Только не пей. Это гроб! Понял? Русский человек талант свой может не пожалеть. Где смолокур? Дай…

 

(Васёка подает смолокура и сам впивается ревнивыми глазами в свое произведение.)

 

Захарыч. Он не про Ермака поет. Он про свою долю поет. Ты даже не знаешь таких песен. 

(запел)

О-о-эх, воля, моя воля!

Воля вольная моя.

Воля – сокол в поднебесьи,

Воля – милые края.

 

 

// У Васёки перехватывало горло от любви и горя. Он понимал Захарыча. Он любил свои родные края, горы свои, Захарыча, мать… всех людей. И любовь эта жгла и мучила – просилась из груди. И не понимал Васёка, что нужно сделать для людей. Чтобы успокоиться.//

 

Васёка. Захарыч… милый… (укладывает Захарыча. Накрывает одеялом). Не надо, Захарыч… Я не могу больше… (садится работать)

 

(затемнение).Музыка.

 

Свет.

 

Васёка. Захарыч! Все… иди. Доделал я его.

(Захарыч вскочил, подошел к верстаку…)

 

(Музыка. Проекция на экран, в процессе которой медленно входят соседи, – все участники. Смотрят на верстак.)

 

Захарыч (не сразу, с трудом). Он любил людей, но он знал их …Это были богатые казаки. Когда пришлось очень солоно, они решили выдать его… (через паузу) «Выбейте мне очи, чтобы я не видел вашего позора», – сказал он…

 

(Захарыч отворачивается, чтобы уйти. Резко поворачивается обратно).

 

Захарыч. Хотел пойти выпить, но… не надо.

Васёка. Ну как, Захарыч?

Захарыч. Это… Никак. (Плачет). Как они его… а? За что же они его?! За что?.. Гады они такие, гады!

Васёка. Не надо, Захарыч…

Захарыч. Что не надо-то? Они же дух из него вышибают!..

 

(Васёка садится рядом.Плачут)

 

Захарыч. Их же ж… их вдвоем с братом. Забыл я тебе сказать… Но ничего… ничего, паря. Ах, гады!..

Васёка. И брата?

Захарыч. И брата… Фролом звали. Вместе их… Но брат – тот… Ладно. Не буду тебе про брата.

 

Автор. Чуть занималось светлое утро. Слабый ветерок шевелил занавески на окнах.По поселку ударили третьи петухи.

 

Cлучай в ресторане

Случай в ресторане

(?? Как вариант, рассматривается присутствие еще двух посетителей ресторана за столиком вглубине.)

АВТОР (голос). В большом ресторане города Н. сидел маленький старичок, чистенький, тихий, выглаженный. Наплывали тягучие запахи кухни; гомон ресторанный покрывала музыка. Уютно и хорошо было в большом зале с фикусами. Старичок сидел и задумчиво смотрел в окно – ждал, когда принесут ужин.

(Музыка. Шум ресторана. Загорается свет. За столиком сидит Старичок, невидяще уставясь в сторону зрительного зала (продолжения зала ресторана). В стороне стоит Официантка, пудрит носик, разглядывая себя в зеркале, поправляет памаду на губах.)

(Входит СЕМЁН. 1.Глянул на Старичка, 2.осмотрел зал, 3.сцену с музыкантами, 4.подошел к столику Старичка.)

СЕМЁН. Свободно, батя?

СТАРИЧОК (вздрогнул, очнулся). Пожалуйста, садитесь.

(СЕМЁН садится, 1.проверил, крепок ли стул. 2.Устроился поудобнее. 3.Покрутил головой, осматриваясь еще раз, заметил официантку 4.пригладил волосы. 5. Заметил, что Старичок наблюдает за ним, кивнул ему.)

СЕМЁН. Что, батя? (хлопнул слегка ладонью по столу) Врежем?

СТАРИЧОК (вежливо улыбнулся). Я, знаете, не пью.

СЕМЁН. Чего так?

СТАРИЧОК. Годы… Мое дело к вечеру, сынок.

(Пока они разговаривают, Официантка, оставшись довольна своей внешностью, убрала зеркальце в карман передника, достала блокнотик с карандашом, подошла к столику Саричка.)

СЕМЁН. Бутылочку «Столичной» и (помахал рукой неопределенно) чего-нибудь закусить. Шашлыки есть?

ОФИЦИАНТКА (коротко глянула на него и отвернулась. Осматривая зал, поверх голов). Водки только сто грамм.

СЕМЁН (не понял). Как это?

ОФИЦИАНТКА(также не глядя на него, поправила прическу). Положено только сто грамм.

СЕМЁН. Вы что?

ОФИЦИАНТКА (в упор взглянула на него). Что?

СЕМЁН. Мне больше надо.

СТАРИЧОК (усмехнувшись наивности СЕМЕНА, к ОФИЦИАНТКЕ). Знаете, мне ведь тоже положено сто граммов? Так принесите ему двести.

ОФИЦИАНТКА (СТАРИЧКУ, как отрезала). Не положено. (Опять озирая зал) Шашлык… Что еще?

СЕМЁН (недоуменно наклонился к СТАРИЧКУ). Что это?.. Она шутит, что ли?

СТАРИЧОК (посерьезнел, обратился к официантке). Вы ведь знаете: правил без исключения не бывает. Видите, какой он… Что ему сто граммов?

ОФИЦИАНТКА. Нельзя. (Дежурно улыбаясь СЕМЕНУ) Что еще?

СЕМЁН (широко улыбается в ответ).Ну, хоть триста, красавица,  а? 

ОФИЦИАНТКА. Нельзя. Что еще?

СЕМЁН (обиженно отвернулся). Сто бутылок лимонада.

ОФИЦИАНТКА (перестала улыбаться, захлопнула блокнотик). Подумаете, потом позовете! (Гордо уходит.)

СЕМЁН (с досадой хлопнул руками по столу). Выпил называется! (Покрутил головой, с горечью прищелкнул языком) Тц…

СТАРИЧОК. Бюрократизм, он, знаете, разъедает не только учреждения. Вот здесь (постучал маленьким белым пальчиком по белой скатерти), здесь он проявляется в наиболее уродливой форме. Если вас не принял какой-то начальник, вы еще можете подумать, что он занят…

СЕМЁН (перебивает). Что же делать-то?

СТАРИЧОК. Возьмите коньяк. Коньяк без нормы.

СЕМЁН. Да?

СТАРИЧОК. Да.

(СЕМЁН поднял руку, машет ОФИЦИАНТКЕ. Та подошла.)

СЕМЁН. Я передумал. Дайте бутылку коньяка и два… Батя, шашлык будешь?

СТАРИЧОК. Я уже заказал себе.

СЕМЁН. Два шашлыка, пару салатов каких-нибудь и курицу в табаке.

ОФИЦИАНТКА. Табака.

СЕМЁН. Я знаю. Я же шучу.

ОФИЦИАНТКА. Все?

СЕМЁН. Да.

(Официантка ушла.)

СЕМЁН (укоризненно покачал головой). На самом деле бюрократы. Ведь коньяк-то крепче. Они что, не знают, что ли?

СТАРИЧОК. Коньяк дороже, в этом все дело. Вы, очевидно, приезжий?

СЕМЁН. Но. За запчастями приехал. Седня получил – надо же выпить.

СТАРИЧОК. Сибиряк?

СЕМЁН. С Урала.

СТАРИЧОК. Похожи… Когда-то бывал в Сибири, видел…

СЕМЁН. Где?

СТАРИЧОК. Во Владивостоке.

СЕМЁН. А-а. Не доводилось там бывать.

(Заиграла музыка. СТАРИЧОК выпрямился и поднял руку, призывая к тишине). Пришла… (И замер).

(Певица поет песню. СТАРИЧОК, по прежнему, замерев с приподнятой рукой слушает. ОФИЦИАНТКА приносит заказ на подносе, расставляет на столе. СЕМЁН пытается получше разглядеть певицу на сцене. ОФИЦИАНТКА уходит. СЕМЁН слушает песню, обхватив голову руками. Песня заканчивается.)

СЕМЁН(с восторгом пристукнул кулаком по столу). От зараза! А?

СТАРИЧОК (разглаживает скатерть на столе). У меня не такая уж большая пенсия, и я ее, знаете, всю просаживаю в этом ресторане – слушаю, как она поет. Вам тоже нравится?

СЕМЁН (откупоривает бутылку). Да.

СТАРИЧОК. И обратите внимание: она же совсем еще ребенок. Хоть накрашена, хоть, знаете, этакая синевца под глазами и улыбаться научилась, а все равно ребенок. Меня иной раз слеза прошибает.

СЕМЁН (наливает себе фужер). Она еще петь будет?

СТАРИЧОК. До без четверти одиннадцать.

СЕМЁН (держит бутылку на весу, предлагает). Выпьешь, батя? 

СТАРИЧОК (посмотрел на бутылку, подумал, махнул рукой). Наливайте! Граммов двадцать пять.

(СЕМЁН улыбнулся, налил в рюмку – половину. Выпивает свой фужер залпом.)

СТАРИЧОК. Боже мой!

СЕМЁН. Что?

СТАРИЧОК. Здорово вы…

СЕМЁН. Между прочим, я его не уважаю – вонючий. (Принимается за шашлык.)

СТАРИЧОК. Завидую я вам… (берет рюмку) Вы кто по профессии?

СЕМЁН. Бригадир. Лесоруб.

СТАРИЧОК. Завидую вам, черт возьми! Прилетаете сюда, как орлы… Из какой-то большой жизни, и вам тесно здесь… Тесно, я чувствую.

СЕМЁН. Пей, батя.

(Старичок выпил, крякнул, закусил кашкой).

СТАРИЧОК. Давно не пил, года три.

СЕМЁН. Вы что, одинокий, что ли?

СТАРИЧОК. Одинокий.

СЕМЁН. Плохо. (Берет второй шашлык).

СТАРИЧОК. Ничего… Я как-то не думаю об этом. Мне вот она, (кивнул он в сторону оркестра, где только что пела девушка) дочерью, знаете, кажется. Люблю ее, как дочь. И ужасно боюсь за ее судьбу.

СЕМЁН. Она знает тебя?

СТАРИЧОК. Нет, откуда?

СЕМЁН. Хорошо поет. Я не люблю, когда визжат.

СТАРИЧОК. Да, да…

(СЕМЁН отклонился от стола, гулко стукнул ладонью себя в грудь. Шумно вздохнул.)

СЕМЁН. Добрый шашлычишко.

СТАРИЧОК. Вы – какие-то хозяева жизни. Я не умел так.

(Заиграла музыка.

СЕМЁН (показал рукой на сцену позади СТАРИЧКА). Пришла... (Принимается есть салат.)

СТАРИЧОК (обернулся, посмотрел на сцену, приподняв голову, близоруко щурясь). Я не вижу. А в очках смотреть… как-то не могу, не люблю. Редко смотрю. (И отвернулся, замер в пол-оборота, невидяще уставясь в зал).

СЕМЁН (отодвинул пустую тарелку из-под салата. Придвинул второй салат, поднял бутылку) Давай еще, батя! (налил Старичку и себе. Залпом выпил свой фужер.)

СТАРИЧОК (поднял рюмку). Это что же такое будет со мной? (Выпивает.)

СЕМЁН. Ничего не будет. (принялся за салат.) Мне тоже что-то жалко ее. Поет тут пьяным харям.

СТАРИЧОК. О!.. (Нацелился на него белым пальчиком.) Женись на ней! И увези куда-нибудь. В Сибирь. Ты же можешь… Ты вон какой!.. (Кушает кашу).

СЕМЁН. Во-первых, я женатый. А потом: разве ж она поедет в Сибирь? Ты подумай…

СТАРИЧОК. С тобой поехала бы.

СЕМЁН. Едва ли.

СТАРИЧОК (захмелел. Вытер рот, бросил скомканный платок на стол, поучительно). Никогда не надо так рассуждать: поехала, не поехала. Увидел, человек нуждается в помощи, – бери и помогай. Не спрашивай. Тем более бог ничем, кажется, не обидел – ты же сильный!

СЕМЁН. Я женатый! Ты что?

СТАРИЧОК. Я не о том. Я о тенденции… Налей-ка мне еще. Что-то мне сегодня ужасно хорошо.

(СЕМЁН налил в рюмку. И себе тоже налил в фужер.)

СТАРИЧОК. Ты мне напомнил одного хорошего человека. Ты кричишь здорово?

СЕМЁН (берет свой фужер, держит на весу). Как кричишь?

СТАРИЧОК. Ну-ка рявкни.

СЕМЁН. Зачем?

СТАРИЧОК. Я послушаю. Рявкни.

СЕМЁН. Нас же выведут отсюда.

СТАРИЧОК. Та-а… Плевать! Рявкни по-медвежьи, я прошу.

(СЕМЁН выпил, поставил фужер, пригладил волосы, набрал воздуху и рявкнул. Очень громко.)

Танцующие остановились, со всех сторон обернулись к ним.

СТАРИЧОК (радостно засмеялся). Хорошо. Был у меня товарищ, тоже учитель рисования… Ростом выше тебя… Ах, как он ревел! Потом он стал тигроловом. Ты знаешь, как тигров ловят? На них рявкают, они от неожиданности садятся на задние лапы…

СЕМЁН. Давай увезем ее? (Показал на сцену, где пела певица.) Она у нас в клубе петь будет.

СТАРИЧОК. Давай. У меня душа спокойнее будет. (Стучит кулачком по столу) Давай, Ваня!

СЕМЁН. Меня Семеном зовут.

СТАРИЧОК. Все равно. Давай, сынок, спасем человека!

СЕМЁН (стукнул кулаком по столу). Ты тоже поедешь со мной!

СТАРИЧОК. Я? Поеду! (пристукнул сухим кулачком по столу) Мы из нее певицу сделаем! Я понимаю в этом толк.

(ОФИЦИАНТКА подходит.)

ОФИЦИАНТКА (строго). Товарищи, что тут у вас? Кричите… Вы же не в лесу, верно?

СЕМЁН (привстал). Спокойно. Мы все понимаем.

ОФИЦИАНТКА (к Старичку). С вас получить можно?

СТАРИЧОК. Спокойно (тоже привстает). Продолжайте заниматься своим делом.

(ОФИЦИАНТКА уходит.)

СЕМЁН. Я всю жизнь хотел быть сильным и помогать людям, но у меня не получилось – я слаб.

СЕМЁН. Ничего (усадил Старичка на стул.) Ты видишь? (Показал кулак.) Со мной не пропадешь: с ходу любого укокошу. (Садится сам.)

СТАРИЧОК (обхватив голову руками). Ах, как я бездарно прожил, Ваня! Как жалко… Я даже не любил – боялся любить, ей-богу.

СЕМЁН. Почему?

СТАРИЧОК (не слушая). А была вот такая же и тоже пела… Ужасно пела! И я так же сидел и слушал. Ее тоже надо было спасти. Там были офицеры… (показывает, где). Это давно было. Красавцы!.. Тьфу! ( затряс головой) Лучше бы я ошибался, лучше бы пил, – может, смелее был бы. Я же ни разу в жизни не ошибся, Ваня! (стукнул себя в грудь) Ни одной штуки за всю жизнь не выкинул. Ты можешь поверить?

СЕМЁН. А что тут плохого?

СТАРИЧОК (встает. Опирается на стол руками). Ни одного проступка – это отвратительно. Это ужасно! Когда меня жалели, мне казалось – любят, когда сам любил – я рассуждал и боялся.

СЕМЁН. Лишка выпил, батя (подвигает Старичку кашу). Закусывай.

СТАРИЧОК. Ты не понимаешь – это хорошо. Не надо понимать такие вещи (берет бутылку).

СЕМЁН. В Сибирь-то поедем?

СТАРИЧОК. Поедем. Я допью это?

СЕМЁН. Пей.

(Старичок допил коньяк, трахнул рюмку об пол. Она со звоном разлетелась. СТАРИЧОК уперся руками в стол и заплакал.)

(К их столику шли официантки и швейцар. СЕМЁН встал и собой защищает от них Старичка.)

 Швейцар/Метрдотель. В чем дело?

СЕМЁН (защищая Старичка). В шляпе. Мы едем в Сибирь.

Швейцар/Метрдотель. Хорошо. А зачем же хулиганить?

СЕМЁН. Мы не хулиганим, мы слушаем, как здесь поют.

СТАРИЧОК (кинулся к СЕМЕНУ на грудь, в слезах). Она же бездарно поет, Ваня! Это ужасно, как она поет. Ты рявкаешь лучше. Талантливее. Она же не умеет петь. Но не в этом дело. Совсем не в этом…

ОФИЦИАНТКА. Кто будет платить за рюмку?

СЕМЁН (поддерживая Старичка). Я! Я плачу за все. (Поворачивается боком к Официантке, подставляя карман и , по-прежнему поддерживая Старичка, чтобы не упал). Достаньте в брюках, в кармане, деньги. Берите, сколько надо, только не вякайте.

СТАРИЧОК (пытается обнять СЕМЕНА, бормочет). Ах, Ваня, Ваня… зверь ты мой милый… Как рявкнул! Орел!.. Улетим в тайгу. Улетим… В Сибирь!

ОФИЦИАНТКА (перглянувшись с Швейцаром/Метрдотелем). Кто это, не знаете? 

СЕМЁН. Это… Это крупный интеллигент. Он сейчас на пенсии.

ОФИЦИАНТКА (уходя с Швейцаром/Метрдотелем) Он часто здесь бывает, но никогда не пил. А сегодня чего-то… Уведите его, а то попадет куда-нибудь. (Оба отходят, продолжают наблюдать со стороны).

СЕМЁН (пытается увести Старишка). Пошли.

СТАРИЧОК. Куда, Ваня?

СЕМЁН. Ко мне в номер. А завтра в Сибирь.

СТАРИЧОК. В Сибирь, Ваня!.. Я хоть помру по-человечески. (Вдруг пытается вернуться к столу) Знаешь, дай ногой разок! Умоляю: садани хорошенько. Мы потом заплатим.

СЕМЁН. Спокойно.

(ОФИЦИАНТКА и Швейцар/Метрдотель направляются к ним.)

СЕМЁН. Спокойно, батя. (к ОФИЦИАНТКЕ с Швейцаром/Метрдотелем) Вот раздухарился-то!.. (Пытается увести Старичка) Указ же вышел – нам с ходу счас по пятнадцать суток заделают.

СТАРИЧОК (махнув рукой). Не бойся! (дает себя увести, декламирует, исчезая за кулисами). «Не жалею, не зову, не плачу…» В Сибирь, Ваня? 

СЕМЁН (уже за кулисами). Завтра. А сегодня спать надо.

СТАРИЧОК (за кулисами). Ах, Ваня, Ваня…

(ОФИЦИАНТКА с Швейцаром/Метрдотелем, убедившись, что они ушли, поворачиваются и уходят. Затемнение.)

(Музыка. Свет: в луче стоит СТАРИЧОК. В руках его записка, которую он перечитывает.)

 СТАРИЧОК. «Ваня, я не могу с тобой в Сибирь. Спасибо за все. Прощай».

Музыка. Затемнение.

Одни

Одни

МУЗЫКА. Голос автора.

АВТОР. В доме Калачиковых жил неистребимый крепкий запах выделанной кожи, вара и дегтя. Дом был большой, светлый. Когда-то он оглашался детским смехом, потом, позже, бывали здесь и свадьбы, бывали и скорбные ночные часы нехорошей тишины, когда зеркало завешено и слабый свет восковой свечи – бледный и немощный – чуть-чуть высвечивает глубокую тайну смерти. Много всякого было. Антип Калачиков со своей могучей половиной вывел к жизни двенадцать человек детей. А всего у них было восемнадцать.

(Свет).

(АНТИП сидит на табуретке. Работает. МАРФА хлопочет по хозяйству (застилает кровать ново-стиранным бельем?)  

АНТИП. Ты, Марфа, хоть и крупная баба, а бестолковенькая.

МАРФА.  Эт почему же?

АНТИП.  А потому… Тебе что требуется? Чтобы я день и ночь только шил и шил? А у меня тоже душа есть. Ей тоже попрыгать, побаловаться охота, душе-то.

МАРФА.  Плевать мне на твою душу.

АНТИП.  Эх-х…

МАРФА. Чего «эх»? Чего «эх»?

АНТИП. Так… Вспомнил твоего папашу кулака, царство ему небесное.

МАРФА (подходит к нему). Ты папашу моего не трожь… Понял?

АНТИП (кротко). Ага, понял.

МАРФА. То-то (возвращается к кравати, продолжает застилать.)

АНТИП. Шибко уж ты строгая, Марфынька. Нельзя так, милая: надсадишь сердечушко свое и помрешь.

МАРФА. Вопчем, шей.

АНТИП. Шью, матушка, шью.

(Затемнение. Музыка. Голос Автора.)

АВТОР. Марфа за Антипом следила внимательно: не засиживалась у соседей подолгу, вообще старалась не отлучаться из дома. Знала: только она за порог, Антип снимает балалайку и играет – не работает. Это была страсть Антипа, это была его бессловесная глубокая любовь всей жизни – балалайка. Антип мог часами играть на своей балалайке, склонив на бочок голову, – и непонятно было: то ли она ему рассказывает что-то очень дорогое, давно забытое им, то ли он передает ей свои неторопливые стариковские думы. Марфа всю жизнь воевала с Антиповой балалайкой. Один раз дошло до того, что она в гневе кинула ее в огонь, в печку. Побледневший Антип стоял и смотрел, как она горит. Потом пошел во двор, взял топор и изрубил на мелкие кусочки все заготовки хомутов, все сбруи, седла и уздечки. Рубил молча, аккуратно. На скамейке. После этого Антип пил неделю, не заявляясь домой. Потом пришел, повесил на стену новую балалайку и сел за работу. Больше Марфа никогда не касалась балалайки.

Свет.

(Антип сидит, постукивает молоточком, работает. Марфа сидит на кровати, отложив вязанье, глубоко задумавшись.)

АНТИП (через стенку). Чего пригорюнилась, Марфынька? Все думаешь, как деньжат побольше скопить?

(Марфа молчит.)

АНТИП (удивлен ее молчанием).. Помирать скоро будем, так что думай не думай. Думай не думай – сто рублей не деньги.  Я вот всю жизнь думал и выдумал себе геморрой. Работал! А спроси: чего хорошего видел? Да ничего. Люди хоть сражались, восстания разные поднимали, в Гражданской участвовали, в Отечественной… Хоть уж погибали, так героически. (С досадой). А тут как сел с тринадцати годков, так и сижу – скоро семисит будет. Вот какой терпеливый! (Заводится постепенно). Теперь: за что я, спрашивается, работал? Насчет денег никогда не жадничал, мне наплевать на них. В большие люди тоже не вышел. И специальность моя скоро отойдет даже: не нужны будут шорники.(Почти кричит в отчаяньи).  Для чего же, спрашивается, мне жизнь была дадена?

МАРФА (тихо, убежденно). Для детей.

АНТИП (осекся. Подумав). Для детей? С одной стороны, правильно, конечно, а с другой – нет, неправильно.

МАРФА (так же). С какой стороны неправильно?

АНТИП. С той, что не только для детей надо жить. Надо и самим для себя немножко.

МАРФА (вздохнув, с горечью). А чего бы ты для себя-то делал?

АНТИП (не сразу, подыскивая слова). Как это «чего»? Нашел бы чего… А может, в музыканты бы двинул. Приезжал ведь тогда человек из города, говорил, что я самородок. А самородок – это кусок золота – редкость, я так понимаю. Сейчас я кто? Обыкновенный шорник, а был бы, может…

МАРФА ( махнула рукой).  Перестань уж!..  Завел – противно слушать.

АНТИП (вздохнул). Значит, не понимаешь.

(Пауза).

МАРФА (вытирает платочком слезы). Разлетелись наши детушки по всему белому свету.

АНТИП (постукивая молоточком). Что же им, около тебя сидеть всю жизнь? 

МАРФА. Хватит стучать-то!  Давай посидим, поговорим про детей.

АНТИП (отложил молоток, подошел к «двери а спальную», посмотрел внимательно на Марфу).  Сдаешь, Марфа,.. (Вдруг, весело).  А хочешь, я тебе сыграю, развею тоску твою?

МАРФА. Сыграй…

(АНТИП засуетился, побежал за кулисы, кричит на ходу.)

АНТИП.  Давай новую рубашенцию!

(АНТИП входит в новой рубахе, в руках балалайка).

АНТИП (встав в позу). Начинаем наш концерт!

МАРФА. Ты не трепись только.

АНТИП (важно расхаживает «петухом»). Сейчас вспомним всю нашу молодость.  Помнишь, как тогда на лужках хороводы водили?

МАРФА (постепенно включаясь).. Помню, чего же мне не помнить. (Кокетливо). Я как-нибудь помоложе тебя.

АНТИП (прихорашиваясь). На сколько? На три недели с гаком?

МАРФА. Не на три недели, а на два года. Я тогда еще совсем молоденькая была, а ты уж выкобенивался.

АНТИП (поправил ремень, хлопнул ладонью по бедру). Я мировой все-таки парень был! Помнишь, как ты за мной приударяла?

МАРФА.  Кто? Я, что ли? Господи!.. А на кого это тятя-покойничек кобелей спускал? Штанину-то кто у нас в ограде оставил?

АНТИП.  Штанина, допустим, была моя… (Ударил по струнам).

Музыка.

АНТИП. Ох, там, ри-та-там,

Ритатушеньки мои,

Походите, погуляйте.

Па-ба-луй-тися!

 

(МАРФА смеется присоединятся к танцу. Ходит гордо. Входит в «горницу».)

МАРФА.  Хоть бы уж не выдрючивался, господи!.. Ведь смотреть не на что, а туда же.

АНТИП (ходит вокруг Марфы, пританцовывая). Ох, Марфа моя,

ох, Марфынька,

Укоряешь ты меня

за напраслинку!

МАРФА.  А помнишь, Антип, как ты меня в город на ярманку возил?

АНТИП (притоптывая, переходит в спальню, встает на колено).Ох, помню, моя,

Помню, Марфынька,

Ох, хаханечки-ха-ха,

Чечевика с викою!

МАРФА (посмеиваясь, ласково).  Дурак же ты, Антип! Плетешь черт-те чего.

АНТИП (танцует по кругу (вокруг кровати). Ох, Марфушечка моя, —

Радость всенародная…

Ох, там, ри-та-там,

Ритатушеньки мои!

(Падает на кровать с криком «У-ух!»).

МАРФА (смеётся). Ну, не дурак ли ты, Антип!

(МАРФА присаживается в горнице прямо на пол.)

МАРФА.  Сядь, споем какую-нибудь…

АНТИП (на кровати, подперев голову рукой). А? А ты говоришь: Антип у тебя плохой!

МАРФА. Не плохой, а придурковатый.

АНТИП (шутливо). Значит, не понимаешь. (Сел на кровати).  Мы могли бы с тобой знаешь как прожить! Душа в душу. Но тебя замучили окаянные деньги. Не сердись, конечно.

МАРФА. Не деньги меня замучили, а нету их – вот что мучает-то.

АНТИП.  Хватило бы… брось, пожалуйста. Но не будем. Какую желаете, мадемуазель фрау?

МАРФА. Про Володю-молодца.

АНТИП.  Она тяжелая, ну ее!

МАРФА. Ничего. Я поплачу хоть маленько.

(Музыка. Перемена света. В луче –МАРФА и АНТИП смотрят друг на друга).

МАРФА (сквозь слезы).  Антип, а Антип!.. Прости ты меня, если я чем-нибудь тебя обижаю.

АНТИП.  Ерунда. Ты меня тоже прости, если я виноватый.

МАРФА.  Играть тебе не даю…

АНТИП.  Ерунда. Мне дай волю – я день и ночь согласен играть. Так тоже нельзя. Я понимаю.

МАРФА. Хочешь, читушечку тебе возьмем?

АНТИП. Можно

(Музыка окончилась. Прежний свет).

(Марфа вытерла слезы, встала).

МАРФА (идет в спальню. Антип в то же время переходит в горницу). Иди пока в магазин, а я ужин соберу. (Выдвигает сундук из-под кровати, дастает деньги, перегораживая собой сундук).

АНТИП (в горнице, разглядывая балалайку, через стенку). Вот еще какое дело, ..  Она уж старенькая стала… надо бы новую. А в магазин вчера только привезли. Хорошие! Давай – заодно куплю.

МАРФА (замирает). Кого? 

АНТИП. Балалайку-то.

(Пауза.)

(Марфа достала деньги, села на сундук и стала медленно и трудно отсчитывать. Шевелила губами и хмурилась).

МАРФА. Она же у тебя играет еще.

АНТИП. Там треснула досочка одна… дребезжит.

МАРФА. А ты заклей. Возьми да варом аккуратненько…

АНТИП.  Разве можно инструмент варом? Ты что, бог с тобой!

(Марфа замолчала. Снова стала считать деньги. Вид у нее был строгий и озабоченный.)

 МАРФА. На. 

(Она протянула Антипу деньги. В глаза ему не смотрела.)

 АНТИП. На четвертинку только?  Да-а…

МАРФА.  Ничего, она еще у тебя поиграет. Вон как хорошо сегодня играла!

АНТИП (вздыхает). Эх, Марфа!.. 

МАРФА. Что «эх»? Что «эх»?

АНТИП.  Так… проехало. 

( Антип медленно повернулся и пошел к двери.)

МАРФА (вдруг). А сколько она стоит-то? 

АНТИП (остановился).  Да она стоит-то копейки! Рублей шесть по новым ценам. (АНТИП вопросительно смотрит на МАРФУ.)

(Марфа протягивает деньги. Антип подошел к жене скорым шагом, взял деньги и молча быстро вышел: разговаривать или медлить было опасно – Марфа легко могла раздумать.)

(Марфа сидит задумавшись.)

Музыка. Затемнение.

 

Верую!

Верую!

Музыка. Голос автора.

АВТОР. По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая… Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками – ласкала и тянулась поцеловать.

Свет. МАКСИМ сидит на табуретке, спиной к зрителям. ЛЮДА ходит (по хозяйству) перед ним. МАКСИМ поворчитвается к зрителям. ЛЮДА проходит перед ним (вытрязнуть что-то на крыльце). Останавливается, требовательно смотрит на него.

МАКСИМ.  Опять!.. Навалилась.

ЛЮДА.  О!.. Господи… Пузырь: туда же, куда и люди, – тоска. (Возвращается к своим хозяйственным делам).  С чем тоска-то?

(МАКСИМ зло смотрит на нее.)

ЛЮДА.  Давай матерись. Полайся – она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты лаяться-то мастер.

МАКСИМ.  Не поймешь ведь.

ЛЮДА.  Почему же я не пойму? Объясни, пойму.

МАКСИМ (подыскивая слова).  Вот у тебя все есть – руки, ноги… и другие органы. Какого размера – это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога – ты чувствуешь, захотела есть – налаживаешь обед… Так?

ЛЮДА.  Ну.

МАКСИМ.  Но у человека есть также – душа! Вот она здесь – болит! – Максим показывал на грудь. – Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую – болит.

ЛЮДА.  Больше нигде не болит?

МАКСИМ (вскакивает).  Слушай! Раз хочешь понять, слушай! Если сама чурбаком уродилась, то постарайся хоть понять, что бывают люди с душой. Я же не прошу у тебя трешку на водку, я же хочу… (срывается)  Дура! (махнул рукой, сел).  Спроси меня напоследок, кого я ненавижу больше всего на свете? Я отвечу: людей, у которых души нет. Или она поганая. С вами говорить – все равно что об стенку головой биться.

ЛЮДА.  Ой, трепло!

МАКСИМ.  Сгинь с глаз!

ЛЮДА (через короткую паузу).  А тогда почему же ты такой злой, если у тебя душа есть?

МАКСИМ.  А что, по-твоему, душа-то – пряник, что ли? Вот она как раз и не понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит. А я злюсь поэтому. Нервничаю.

ЛЮДА.  Ну и нервничай, черт с тобой! Люди дождутся воскресенья-то да отдыхают культурно… В кино ходют. А этот – нервничает, видите ли. Пузырь. (Уходит в сени).

(МАКСИМ встает, подходит к окну. Говорит, как бы, себе). Ничего не хочется – вот где сволочь-маета? не хочется никому по морде дать и не хочется удавиться. И пластом, неподвижно лежать – тоже не хочется. И водку пить не хочется – противно! Зима…  Мороз… Собака, вон, залает сдуру и замолкнет – мороз. Люди – по домам, в тепле. Разговаривают, обед налаживают, обсуждают ближних… Есть – выпивают, но и там веселого мало. Ну и что? Так же было сто лет назад. Что нового-то? И всегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева сын… А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я такой был. Потом у этих – свои такие же будут. А у тех – свои… И все? А зачем?..

(МАКСИМ одевается. Входит ЛЮДА)

ЛЮДА. Куда собрался-то?

МАКСИМ.  К Илье Лапшину приехал в гости родственник жены – поп. Натуральный поп – с волосьями,.. что-то такое с легкими у него – болеет. Приехал лечиться. Барсучьим салом лечится, Илья ему добывает. Пойду…

(Затемнение. Свет. Горница Лапшиных. За столом сидят Илья и ПОП.

ИЛЬЯ. В то воскресенье,..  не в это, а в то воскресенье,.. я  принесет тебе сразу двенадцать барсуков.

ПОП.  Мне столько не надо. Мне надо три хороших – жирных.

ИЛЬЯ.  Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам, каких. Мое дело принести. А ты уж выбирай сам, каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел… А я их тебе приволоку двенадцать штук…

(МАКСИМ входит.)

ИЛЬЯ. Здорово!

МАКСИМ. Здорово!

ПОП (МАКСИМУ). Что? 

МАКСИМ.  Душа болит.  Я пришел узнать: у верующих душа болит или нет?

ПОП.  Спирту хочешь?

(ИЛЬЯ приносит табуретку и стакан).

МАКСИМ (присаживаясь). Ты только не подумай, что я пришел специально выпить. Я могу, конечно, выпить, но я не для того пришел. Мне интересно знать: болит у тебя когда-нибудь душа или нет?

(Поп налил в стаканы спирт, придвинул Максиму один стакан и графин с водой.)

ПОП.  Разбавляй по вкусу. ( МАКСИМ разбавляет).  Душа болит?

МАКСИМ.  Болит.

ПОП. Так. (Поп выпил и промокнул губы крахмальной скатертью, уголочком.)  Начнем подъезжать издалека. Слушай внимательно, не перебивай (погладил бороду и с удовольствием заговорил).  Как только появился род человеческий, так появилось зло. Как появилось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть. Появилось добро. Значит, добро появилось только тогда, когда появилось зло. Другими словами, есть зло – есть добро, нет зла – нет добра. Понимаешь меня?

МАКСИМ (берет стакан). Ну, ну.

ПОП.  Не понужай, ибо не запряг еще.  Что такое Христос? Это воплощенное добро, призванное уничтожить зло на земле. Две тыщи лет он присутствует среди людей как идея – борется со злом.

(МАКСИМ выпивает).

ПОП.  Две тыщи лет именем Христа уничтожается на земле зло, но конца этой войне не предвидится. (МАКСИМ достает папиросу). Не кури, пожалуйста. Или отойди к отдушине и смоли.

МАКСИМ (прячет сигарету обратно в пачку). Чего с легкими-то? 

ПОП. Болят.

МАКСИМ.  Барсучатина-то помогает?

ПОП. Помогает. Идем дальше, сын мой занюханный…

МАКСИМ (удивленно). Ты что?

ПОП. Я просил не перебивать меня.

МАКСИМ. Я насчет легких спросил…

ПОП. Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину мироздания, чтобы душа твоя обрела покой. Внимательно слушай и постигай. Итак, идея Христа возникла из желания победить зло. Иначе – зачем? Представь себе: победило добро. Победил Христос… Но тогда – зачем он нужен? Надобность в нем отпадает. Значит, это не есть нечто вечное, непреходящее, а есть временное средство, как диктатура пролетариата. Я же хочу верить в вечность, в вечную огромную силу и в вечный порядок, который будет.

МАКСИМ. В коммунизм, что ли?

ПОП. Что – коммунизм?

МАКСИМ. В коммунизм веришь?

ПОП. Мне не положено. Опять перебиваешь?

МАКСИМ. Все. Больше не буду. Только ты это… понятней маленько говори. Не торопись. (Ест).

ПОП. Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Высшую силу, которая все это затеяла на земле. Я хочу познать эту силу и хочу надеяться, что сила эта – победит. Иначе – для чего все? А? Где такая сила? (Поп вопросительно посмотрел на Максима).  Есть она?

МАКСИМ (пожал плечами). Не знаю.

ПОП. Я тоже не знаю.

МАКСИМ. Вот те раз!..

ПОП. Вот те два. Я такой силы не знаю. Возможно, что мне, человеку, не дано и знать ее, и познать, и до конца осмыслить. В таком случае я отказываюсь понимать свое пребывание здесь, на земле. Вот это как раз я и чувствую, и ты со своей больной душой пришел точно по адресу, у меня тоже болит душа. Только ты пришел за готовеньким ответом, а я сам пытаюсь дочерпаться до дна, но это – океан. И стаканами нам его не вычерпать. И когда мы глотаем вот эту гадость…  (Поп выпил спирт, промакнул скатертью губы).  Когда мы пьем это, мы черпаем из океана в надежде достичь дна. Но – стаканами, стаканами, сын мой! Круг замкнулся – мы обречены.

МАКСИМ. Ты прости меня… Можно я одно замечание сделаю?

ПОП.  Валяй.

МАКСИМ.  Ты какой-то… интересный поп. Разве такие попы бывают?

ПОП.  Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так сказал один знаменитый безбожник, сказал очень верно. Несколько самонадеянно, правда, ибо при жизни никто его за Бога и не почитал.

МАКСИМ.  Значит, если я тебя правильно понял, Бога нет?

ПОП.  Я сказал – нет. Теперь я скажу – да, есть. Налей-ка мне, сын мой, спирту, разбавь стакан на двадцать пять процентов водой и дай мне. И себе тоже налей. Налей, сын мой простодушный, и да увидим дно! Теперь я скажу, что Бог есть. Имя ему – Жизнь. В этого Бога я верую. Мы ведь какого Бога себе нарисовали – доброго, обтекаемого, безрогого, размазнютелю. Ишь мы какие!.. Такого нет. Есть суровый, могучий – Жизнь. Этот предлагает – добро и зло вместе – это, собственно, и есть Бог. Чего мы решили, что добро должно победить зло? Зачем? Мне же интересно, например, понять, что ты пришел ко мне не истину выяснять, а спирт пить. И сидишь тут, напрягаешь глаза – делаешь вид, что тебе интересно слушать…

(ПОП и МАКСИМ выпивают).

ПОП.  Не менее интересно понять мне, что все-таки не спирт тебе нужен, а истина. И уж совсем интересно, наконец, установить: что же верно? Душа тебя привела сюда или спирт? Видишь, я работаю башкой, вместо того чтобы просто жалеть тебя, сиротиночку мелкую. Поэтому, в соответствии с этим моим Богом, я говорю: душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевным. Живи, сын мой, плачь и приплясывай. Не бойся, что будешь языком сковородки лизать на том свете, потому что ты уже здесь, на этом свете, получишь сполна и рай и ад.  Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь. Чем все это кончится, не знаю. Куда все устремилось, тоже не знаю. Но мне крайне интересно бежать со всеми вместе, а если удастся, то и обогнать других… Зло? Ну – зло. Если мне кто-нибудь в этом великолепном соревновании сделает бяку в виде подножки, я поднимусь и дам в рыло. Никаких – «подставь правую». Дам в рыло, и баста.

МАКСИМ.  А если у него кулак здоровей?

ПОП.  Значит, такая моя доля – за ним бежать.

МАКСИМ.  А куда бежим-то?

ПОП. На Кудыкину гору. Какая тебе разница – куда? Все в одну сторону – добрые и злые.

МАКСИМ. Что-то я не чувствую, чтобы я устремлялся куда-нибудь.

ПОП. Значит, слаб в коленках. Паралитик. Значит, доля такая – скулить на месте.

МАКСИМ (зло). За что же мне доля такая несчастная?

ПОП. Слаб. Слаб, как… вареный петух. Не вращай глазами.

МАКСИМ (вскакивает). Попяра!.. А если я счас, например, тебе дам разок по лбу, то как?

ПОП. Ха-ха-ха! Видишь! (Поднялся, показал кулак).  Надежная: произойдет естественный отбор.

МАКСИМ. А я ружье принесу.

ПОП. А тебя расстреляют. Ты это знаешь, поэтому ружье не принесешь, ибо ты слаб.

МАКСИМ. Ну – ножом пырну. Я могу.

ПОП. Получишь пять лет. У меня поболит с месяц и заживет. Ты будешь пять лет тянуть.

МАКСИМ (с досадой хлопнул обеими руками по столу). Хорошо, тогда почему же у тебя у самого душа болит?

ПОП (отходит в сторону, присел).  Я болен, друг мой. Я пробежал только половину дистанции и захромал. Налей.

(Максим налил, принес стаканы попу и себе. Сидят рядышком).

ПОП. Ты самолетом летал? 

МАКСИМ. Летал. Много раз.

ПОП. А я летел вот сюда первый раз. Грандиозно! Когда я садился в него, я думал: если этот летающий барак навернется, значит, так надо. Жалеть и трусить не буду. Прекрасно чувствовал себя всю дорогу! А когда он меня оторвал от земли и понес, я даже погладил по боку – молодец. В самолет верую. Вообще в жизни много справедливого. Вот жалеют: Есенин мало прожил. Ровно – с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает.

МАКСИМ. А у вас в церкви… как заведут…

ПОП. У нас не песня, у нас – стон. Нет, Есенин… Здесь прожито как раз с песню. Любишь Есенина?

МАКСИМ. Люблю.

ПОП. Споем?

МАКСИМ. Я не умею. ПОП. Слегка поддерживай, только не мешай.

ПОП. «Клен ты мой опавший, клен заледенелый

            Что стоишь кача-аясь под метелью белой?

            Ах, и сам я, нынче, что-то стал нестойкий…

(Обрывает, сквозь слезы). Милый, милый!.. Любил крестьянина!.. Жалел! Милый!.. А я тебя люблю. Справедливо? Справедливо. Поздно? Поздно… (Обнимаются).

МАКСИМ (утешительно). Отец! Отец… Слушай сюда!

ПОП (плачет).  Не хочу! 

МАКСИМ.  Слушай сюда, колода!

ПОП.  Не хочу! Ты слаб в коленках…

(Поп пытается подняться, Максим поддерживает его, помогает.)

МАКСИМ. Я таких, как ты, обставлю на первом же километре! Слаб в коленках… Тубик.

ПОП (встал).  Молись! (оттолкнул Максима). Повторяй за мной…

МАКСИМ. Пошел ты!..

(ПОП схватил Максима за плечо, стали рядом, лицом в зрительный зал).

ПОП. Повторяй за мной: верую!

МАКСИМ.. Верую! 

ПОП. Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у!

МАКСИМ и ПОП (вместе). Ве-ру-ю-у! 

(ИЛЬЯ проснулся, озирается.)

ПОП.  В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию-у! В космос и невесомость! Ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..

МАКСИМ и ПОП (вместе). Ве-ру-ю-у!

ПОП(перешел, в центре горницы). Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую!

ИЛЬЯ, МАКСИМ и ПОП (вместе, орут). Верую-у!

ИЛЬЯ достает балалайку, прилаживается)

ПОП (перешел, с возвышения).  В барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоблю-у! В плоть и мякость телесную-у!

ВСЕ ВМЕСТЕ.Ве-ру-ю!

Музыка.

(ИЛЬЯ играет на балалайке.)

ПОП. Эх, верую, верую!

Ту-ды, ту-ды, ту-ды – раз!

Верую, верую! М-па, м-па, м-па – два!

Верую, верую!..

(А вокруг попа, подбоченясь, мелко работал Максим Яриков и бабьим голосом громко вторил)

У-тя, у-тя, у-тя – три!

Верую, верую!

Е-тя, етя – все четыре!

(Постепенно появляются все участники спектакля – СОСЕДИ. Сначала удивленно смотрят, потом начинают приплясывать.)

 ПОП. За мной! Верую! Верую!

(ВСЕ пляшут, кто во что горазд! Повизгивая, покрикивая.)

Эх, верую, верую!

Ты-на, ты-на, ты-на – пять!

Все оглобельки – на ять!

Верую! Верую!

А где шесть, там и шерсть!

Верую! Верую!

(ПОП обессиленно повалился на пол. Все замирают.)

ПОП (выдохнул). Верую!

(Музыка. Голос автора.)

Автор. Занималось светлое утро. По поселку ударили третьи петухи.

 Затемнение.